мобильная версия

Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям

127994, г. Москва,
Страстной бульвар, д. 5

Образовано 9 марта 2004 года
Указом Президента Российской Федерации № 314

«Я научила женщин говорить»

Версия для печати
23 июня 2009 13:00

Источник: «Российская газета» № 112(4936) от 23.06.09

Сегодня исполняется 120 лет Анне Ахматовой

«МОГЛА ли Биче словно Дант творить, / Или Лаура жар любви восславить? / Я научила женщин говорить... / Но, Боже, как их замолчать заставить!»

Эти бессмертные строки ахматовской «Эпиграммы», написанной в Комарово в 1957 году, любят приводить, когда возникает нехитрая потребность поиздеваться над женской поэзией. Дескать, Ахматова одна, а поэтесс нынче - море. И - «как их замолчать заставить»?

Но в «Эпиграмме» ключевой фразой все-таки является другая: «Я научила женщин говорить...»

Человек, мало-мальски знакомый с историей русской лирики, сразу поймет, о чем речь. Да, были поэтессы до Ахматовой... И хорошие были поэтессы. Евдокия Ростопчина, Каролина Павлова или совсем уж близкая к Ахматовой по времени Мирра Лохвицкая... Но, боже, какая же необъятная дистанция между ними и Ахматовой! Словно в несколько световых лет!

Лучшая поэтесса XIX века Евдокия Ростопчина писала прелестные стихи, но, кажется, больше всего была озабочена тем, чтобы ее, светскую даму, не заподозрили в своеволии и безнравственности. Я женщина порядочная, как будто говорила она, и потому не ищите в моих стихах слишком «женских» откровений. «Но только я люблю, чтоб лучших снов своих / Певица робкая вполне не выдавала...»

Напротив, ее поздняя продолжательница Мирра Лохвицкая гордо писала: «Если б счастье мое было вольным орлом, / Если б гордо он в небе парил голубом...» Но в конце концов все-таки скатывалась в привычное: «И навеки я буду твоей, / Буду кроткой, покорной рабой...»

Ничего подобного не могло быть у Ахматовой. Самая покорность ее лирической героини какая-то невыносимо дерзкая: «Задыхаясь, я крикнула: «Шутка / Всё, что было. Уйдешь, я умру». / Улыбнулся спокойно и жутко / И сказал мне: «Не стой на ветру».

В этих строках самое сильное — взгляд художника, молниеносный, мгновенно запечатляющий, как бы фотографирующий картинку, которой автор является одновременно и участником, и летописцем. И неизвестно еще — участником с какой стороны?

Судьба Ахматовой удивительна. Этой «слабой» представительнице Серебряного века выпала самая трудная судьба в своем поколении: пережить Серебряный век еще на почти полвека. И пережить его не где-то, а в своей стране. «Мне голос был. Он звал утешно, /Он говорил: «Иди сюда, / Оставь свой край глухой и грешный, / Оставь Россию навсегда... Но равнодушно и спокойно / Руками я замкнула слух, / Чтоб этой речью недостойной / Не осквернился скорбный дух».

Этот «скорбный дух» разлит во всей поздней поэзии Ахматовой. И, конечно, именно он сделал ее великим русским поэтом XX века. После «Четок» и «Белой стаи» был «Реквием». После стихов о том, как лирическая героиня в волнении путает перчатки левой и правой руки было такое: «Эта женщина больна, / Эта женщина одна, / Муж в могиле, сын в тюрьме, / Помолитесь обо мне...»

И это тоже был женский голос, но разве повернется язык назвать это «женской поэзией»?

«Ахматова, — писал Осип Мандельштам, — принесла в русскую лирику всю огромную сложность и психологическое богатство русского романа девятнадцатого века».

Это очень точное определение существа ее поэзии. Но не забудем, что в русском романе XIX века говорили-то в основном одни мужчины, а женщины все больше отмалчивались или в лучшем случае писали письма.

И не отсюда ли это гордое ахматовское заявление: «Я научила женщин говорить...»?

Павел Басинский