мобильная версия

Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям

127994, г. Москва,
Страстной бульвар, д. 5

Образовано 9 марта 2004 года
Указом Президента Российской Федерации № 314

К пятидесятилетию ухода Бориса Пастернака

Версия для печати
28 мая 2010 23:00

Источник: «Время новостей» № 91 от 28 мая 2010 года

11 ноября 1958 года Пастернак писал Марии Марковой: «Очень, очень тяжелое для меня время. Всего лучше было бы теперь умереть, но я сам, наверно, не наложу на себя рук»

От присуждения Нобелевской премии /23 октября/ эти строки отделяют меньше чем три недели, от похабного шабаша, на котором поэт был исторгнут из сообщества советских сочинителей /29 октября/, - двенадцать дней, от публикации в «Правде» вырванного у Пастернака письма с отказом от премии и просьбой дать ему дожить свой век на родине /5 ноября/ - пять дней.

О возможности самоубийства /пусть сомнительной/ и желанности смерти /тут оговорок нет/ думает художник, главные книги которого называются «Сестра моя - жизнь» и «Доктор Живаго». Страшное признание выведено той же рукой, что и речь юного Юры Живаго к измученной недугом и страшащейся ухода в небытие Анне Ивановне: «Не о чем беспокоиться. Смерти нет. Смерть не по нашей части. А вот вы сказали: талант, это другое дело, это наше, это открыто нам. А талант - в высшем широчайшем понятии есть дар жизни.

Смерти не будет, говорит Иоанн Богослов, и вы послушайте простоту его аргументации. Смерти не будет, потому что прежнее прошло. Это почти как: смерти не будет, потому что это уже видали, это старо и надоело, а теперь требуется новое, а новое есть жизнь вечная».

Наверно, кто-то скажет, что Пастернак и устремляется к «жизни вечной», что страха смерти в его признании нет. И приведет предшествующий фрагмент Юриного монолога: «В других вы были, в других и останетесь. И какая вам разница, что потом это будет называться памятью. Это будете вы, вошедшая в состав будущего». Тут естественно будет вспомнить о Гордоне и Дудорове, перечитывающих тетрадь Юрьевых писаний, которыми их друг не просто вошел в будущее, но и его сотворил. «Счастливое, умиленное спокойствие за этот святой город и за всю землю, за доживших до этого вечера участников этой истории и их детей проникало и охватывало их неслышною музыкой счастья, разлившейся далеко кругом. И книжка в их руках как бы знала все это и давала их чувствам поддержку и подтверждение». А затем можно с торжествующей интонацией цитировать финал «Гефсиманского сада».

Все это в целом будет справедливо, ибо Пастернак и в последние свои полтора года оставался Пастернаком. Подтверждением тому и множество мемуарных свидетельств, и те фрагменты эпистолярия, где речь идет не о поношениях и гонорарах, но об искусстве вообще и «Докторе Живаго» в частности, и доверие к миру и будущему, окрашивающее тбилисские /февраль-март 1959/ письма к Ольге Ивинской. «Теплится какая-то вера, что ничего дурного нового против меня не предпримут /предприняли; 14 марта Пастернак был, что называется, силком доставлен на допрос к генеральному прокурору Руденко, который доходчиво поэту объяснил, что расправиться с потенциальным «изменником родины» можно в любой момент. - А.Н./ <...> Если меня и моих занятий не постигнет какая-нибудь катастрофа, равносильная концу, позволь мне верить, что жизнь моя будет продолжаться по-прежнему, что ты меня не оставишь и от меня не отвернешься /не оставила, но и боль, обиду, тревогу, страшно прорвавшиеся в январе 1959 года, о чем дальше пишет Пастернак, вовсе заглушить не смогла. - А.Н./. Никакого спора ведь ни с кем не происходит. Ты была не права, когда, как тебе казалось, ты ставила «вопрос ребром» и требовала от меня твердого решения /развода с Зинаидой Николаевной и узаконивания отношений с возлюбленной. - А.Н./. Все это у нас по-другому, а посторонние тут так же не судьи, как трудно им судить о моем месте в современной жизни, таком болезненно скромном и незаметном, таком единственном и приносящем горе и счастье такой свободы. Никакой драмы и трагедии у нас нет, моя дорогая девочка, - я дышу, и этого достаточно, чтобы я всегда думал о своем и любил тебя, а вспоминать и привлекать к обсуждению попутные и сопровождающие обстоятельства, в нашем случае - ложно и искусственно».

Да, жизнь продолжалась. Приходящие со всего света «досточтимые» мужские и «драгоценные» женские письма доказывали, что роман был написан и напечатан не зря. Над странной пьесой «Слепая красавица» Пастернак работал с пастернаковским воодушевлением /и кто знает, что в итоге выросло бы из этого обескураживающе путаного и наивного замысла, как он мог бы измениться, какими побегами прирасти?/. А что стихи после января 1959 года не писались, так ведь, во-первых, и прежде случались долгие паузы, а во-вторых, Пастернак никогда «стихами как стихами» особенно не дорожил. И если уж о них речь зашла, то как же не вспомнить о последней строфе «Нобелевской премии»? Но и так, почти у гроба,/ Верю я, придет пора- / Силу подлости и злобы/ Одолеет дух добра.

Одолеет. Когда пора придет. Только не отменяет концовка /естественная и уверенная? или волевым усилием извлеченная из недавнего, но растоптанного прошлого?/ отчаянного зачина Я пропал, как зверь в загоне./ Где-то люди, воля, свет,/ А за мною шум погони,/ Мне наружу хода нет. И двух надрывно рыдающих строф вставшая на их место «оптимистичная» кода тоже уничтожить не в состоянии. Их в рабочей тетради заклеить можно /что и было сделано/, а из жизни не вычеркнешь. Все тесней кольцо облавы/ И другому я виной:/ Нет руки со мною правой/ Друга сердца нет со мной. // А с такой петлей у горла,/ Я б хотел еще пока,/ Чтобы слезы мне утерла/ Правая моя рука.

Первые признаки смертельного недуга - быстро развившегося рака легких - дали знать о себе в начале апреля 1960 года. Умер Пастернак в ночь на 31 мая. Автор новейшей биографии полагает, что «механизм его последней роковой болезни» был запущен допросом генерального прокурора. Может быть. А может быть, и нет. После этого садистского акта Пастернак еще здравствовал больше года. С другой стороны, едва не ставший явью разрыв с Ивинской, скандал вокруг «Нобелевской премии», выдворение из Москвы на время визита британского премьера предшествовали прокурорской экзекуции. А письмо Марковой было написано еще раньше. И никакие точные цитаты и справедливые соображения его не перевесят. Одно дело не бояться смерти, другое - ее звать. Пусть и храня верность себе.

Да, Пастернак не зря назвал жизнь сестрой и устами своего героя заверил нас, что смерти не будет. Он знал, что такое благодарность и долг и как неразрывно они меж собой связаны. Но и 66-й сонет Шекспира он когда-то перевел не случайно. И когда думаешь об уходе Пастернака /не только о днях мучительной боли, но о полутора «постнобелевских» годах в целом/, строка Измучавшись, я умереть хочу... из головы никак не уходит. Как и пушкинское Мир опустел.

Андрей Немзер