мобильная версия

Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям

127994, г. Москва,
Страстной бульвар, д. 5

Образовано 9 марта 2004 года
Указом Президента Российской Федерации № 314

Человек с волшебным фонарем. Финалист «Большой книги» Евгений Клюев - о «социофреническом» романе

Версия для печати
15 октября 2010 20:00

Источник: «Российская газета» №5313 /234/ от 15 октября 2010 года

«Российская газета» продолжает серию интервью с финалистами литературной премии «Большая книга»

Перечислять ипостаси Евгения Клюева можно долго: поэт, прозаик, лингвист, переводчик, драматург, автор учебников для вузов и книг для детей... Преподавал в университете, был ведущим теле- и радиопрограмм, главным редактором газет и деканом факультета журналистики...

В 1996-м Клюева пригласили в Данию для научной работы, сейчас он занимается проблемами языковой политики при Службе интеграции муниципалитета Баллерупа. В шорт-лист «Большой книги» вошел его роман с загадочным названием «Андерманир штук» с не менее загадочным подзаголовком «социофренический роман» - это и семейная сага о династии циркачей, и социальная фантастика, и фэнтези, и многое другое.

Российская газета: Евгений Васильевич, что означает название вашего романа?

Евгений Клюев: Прежде чем ответить вам, я, видимо, удивлюсь... - удивлюсь тому, насколько часто мне задают этот вопрос. Мне казалось, что словосочетание «андерманир штук», если и не общепонятно, то, во всяком случае, общеизвестно: оно связано с русским устным народным творчеством, со старой городской культурой. Этой присказкой, происхождение которой, правда, весьма спорно, сопровождались выступления раешников, показывавших, через своего рода волшебный фонарь, разнообразные картинки для увеселения публики - и каждая новая картинка вводилась так: «А вот, господа, андерманир штук, новый вид...» Таким образом, выражение это было, как мы теперь бы его назвали, некоей перебивкой, сигнализировавшей смену темы и приблизительно означавшей: «А вот посмотрите, что у меня еще есть...», или «А вот еще такая интересная штучка...» При этом раешники довольно часто показывали зрителям виды разных городов, решая, таким образом, помимо развлекательных, просветительские задачи.

РГ: Ваши герои выясняют, что существуют две Москвы: одна - видимая для всех, и «Москва-2», созданная в советское время для избранных - номенклатурщиков, сотрудников секретных предприятий и учреждений. Она нанесена на потайные карты, на которых сами собой появляются новые проезды, тупики, переулочки... На тему столичной метафизики много писал Владимир Орлов, в 2008 году лауреатом «Большой книги» стал краевед Рустам Рахматуллин с книгой «Две Москвы, или Метафизика столицы». Такая «перекличка» случайна или нет?

Клюев: Случайна - в том смысле, что я, к сожалению, не читал «Две Москвы...» /но читал, например, левкинскую «Мозгву» - правда, совсем на днях/, и не случайна - в том смысле, что переклички никогда не случайны: обычно они - показатель интереса к той или иной теме, в данном случае - к «столичной метафизике», как вы это обозначили. Однако насчет «две Москвы»... тут я бы был чуть осторожнее: только некоторые из героев /причем наиболее далекие от автора/ «выясняют», что Москвы - две... остальные знают, что их много, и каждая из них - только один слой, притом что любой город есть палимпсест, т.е. наслоение многих и многих существовавших, существующих и еще только собирающихся существовать городов. Верхний слой для героев романа - разумеется, советский: герои живут в Москве 70-90-х годов, а вот как глубоко вниз тот или иной герой видит город-палимсест - это зависит от героя... некоторые из них видят очень много слоев.

РГ: «Андерманир штук» имеет подзаголовок «социофренический роман». Этот термин встречается у писателя и психиатра Анатолия Добровича, который рассматривает социофрению как болезнь общества, состоящую из нескольких фаз, в том числе мифосинтеза, персонификации мифа, появления массовождя, мифоэкспансии, крушении мифа, мифораспада, деморализации... Наше общество, по-вашему, на какой находится стадии?

Клюев: Это скорее вопрос к автору соответствующей типологии. Я, например, пользуясь словом «социофрения», не пользуюсь типологией Анатолия Добровича, видя, в ней, по крайней мере, одно уязвимое место: в соответствии с ней получается, что больно любое общество /он и сам считает, что едва ли не каждое государство проходит в своем развитии соответствующие стадии/, а в таком случае диагноз «социофрения» утрачивает дистинктивность. Я, со своей стороны, не ставлю диагноза «социофрения» государству/государствам - я говорю о «социофрении» применительно к конкретному времени в истории России. Да и жанровый подзаголовок к «Андерманиру штук» - «социофренический роман», а не «роман о социофреническом государстве», тут, согласитесь, есть различие... - особенно если учесть, что жанровый подзаголовок в ощутимой степени игровой. Видите ли, в моих глазах шизофрения и социофрения имеют, по крайней мере, один общий признак: в обоих случаях игнорируется механизм случайной связи между событиями и любое событие в цепи других событий вписывается не в реальную логику, но в логику больного. Так и мой «социофренический» роман навязывает внешне, казалось бы, не связанным событиям свою логику... хотя /говорю - с хитрой улыбкой/ в этом смысле, социофреничен любой роман и, шире, любой художественный текст! Бредит ли общество - вопрос не ко мне, но роман «Андерманир штук» бредит определенно - «волшебным фонарем» показывая зрителям разобщенные, в сущности, картинки /а вот, господа, андерманир штук, новый вид.../, но устанавливая между ними свои связи - связи, заданные логикой романа. Реальны ли эти связи и крепки ли они - судить читателям.

Ольга Рычкова