мобильная версия

Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям

127994, г. Москва,
Страстной бульвар, д. 5

Образовано 9 марта 2004 года
Указом Президента Российской Федерации № 314

В Париже вышел в свет альбом «Александр Солженицын. Смелость пера» известного русиста Жоржа Нива

Версия для печати
20 июня 2011 11:00

Источник: газета «Известия» от 19 июня 2011 года

530-страничная книга посвящена создателю «Архипелага ГУЛАГ». Автор-составитель — известный русист, профессор Жорж Нива рассказал корреспонденту «Известий» во Франции Юрию Коваленко об этом издании и своем литературном творчестве.

Вы приурочили выход мемориального альбома-каталога к одноименной выставке «Александр Солженицын. Смелость пера», которая проходит сейчас в Женеве. Что самое интересное в книге и на выставке?

Впервые мы показываем рукопись «Архипелага ГУЛАГ». Она пролежала двадцать лет в земле, закопанная эстонцем Арнольдом Сузи. Солженицын дважды гостил на его ферме в конце 1960-х и ему полностью доверял. Вопреки своим правилам писатель не сжег рукопись «Архипелага». Он ее сфотографировал, и книгу в Париже издали по фотопленкам. Это рабочая рукопись с множеством исправлений. Для будущего академического издания — сокровище. Среди других материалов назову трогательную переписку Александра Исаевича со Спиридоном, дворником в «шарашке». Он был слепым, нуждался в помощи, диктовал письма Солженицыну, который запомнил название села и написал Спиридону, когда тот вернулся домой.

Почему выставка организована в Швейцарии?

На этот вопрос на пресс-конференции в Женеве ответила Наталья Дмитриевна Солженицына: «В Москве мне никто не предлагал, а профессор Нива предложил». Она также сказала, что ей немного досадно, что такая выставка проходит не в России. Но Солженицыны все-таки прожили в Швейцарии два с половиной года. Так что какая-то связь осталась. Кроме того, в Женеве находится единственный в мире Музей рукописей. Что касается каталога-альбома, то он выпущен французско-швейцарским издательством «Сирт», которое принадлежит русскому — графу Сергею Палену. Будет и русское издание.

Оказывается, существовал голливудский проект экранизации «Архипелага ГУЛАГ», но он не состоялся.

Речь шла о небольшом фрагменте книги. Но мне кажется, что Александр Исаевич внутренне был против кино.

В издание включены письма Солженицына к вам. Как вы познакомились?

Он мне написал, когда получил русский перевод одной из трех моих книг, ему посвященных. В марте 1975 года, после своей высылки из СССР, он собрал всех своих переводчиков в Париже. Это задумывалось как встреча учителя с учениками, затем начались личные контакты.

Трудно быть другом великого писателя?

Я был с ним в сердечных отношениях, но не пытался стать другом. Дело в том, что биологический счетчик начал напоминать ему о конечности существования очень рано, еще в студенческие годы. Уже тогда он был нетерпелив ко всему, что отвлекает от работы, — застольям, вечеринкам, собраниям. Я это чувствовал при любой встрече с ним — в Америке, Париже или Москве. Можно сказать, ему некогда было дружить.

Ваша книга «Феномен Солженицына» осенью выходит в Петербурге. В чем заключается этот феномен?

Он в равной мере был и борцом, и писателем. Как Лев Толстой или Виктор Гюго. Это и есть феномен Солженицына.

Он, наверное, последний пророк в русской литературе?

В годы коммунизма он действительно был пророком. Сейчас он не пророк, а учитель. Солженицын показывает, что и один человек в состоянии бороться с целой властью, что теленок может бодаться с дубом.

Сегодня для России Солженицын не менее важен, чем при советской власти?

В те годы его знали только диссиденты — по самиздату. Он стал классиком, которого открывают для себя молодые люди. Он востребован.

На Западе его по-прежнему считают антизападником?

Александр Исаевич очень любил староверов и исповедуемый ими принцип самоограничения, который он заимствовал. И он хотел, чтобы Запад следовал этому принципу. В англо-саксонских странах отношение к нему, действительно, неоднозначное. Там считают, что он «не понимал» Запад и якобы был русским националистом. Во Франции же к Солженицыну относятся с большим уважением, пиететом и благодарностью — за то, что своим примером он показал путь к освобождению.

Когда будет издан солженицынский дневник работы над эпопеей «Красное колесо»?

Есть две тетради, содержащие этот дневник. Это «Дневник романа», или «17». Одна из них — на выставке. Отрывки из нее переведены и помещены в книгу. В 1969 году, после «Архипелага», он берется за новый труд, посвященный предыстории ГУЛАГа и революции 1917 года. Дневник войдет в семнадцатый том полного собрания сочинений Солженицына. Их пока вышло шестнадцать.

С младых ногтей вы, по вашим словам, «обитаете» в русской литературе. Чем она вас привлекла?

Я окончил Сорбонну по специальности английская литература, но мне там было скучно. Я уже знал немного русский язык благодаря белоэмигранту из Клермон-Феррана. Он работал переплетчиком и учил меня по детским сказкам Льва Толстого. Моим профессором в Сорбонне был Пьер Паскаль, который 17 лет прожил в России, увлекся русской революцией, стал французским большевиком, а после отмены НЭПа перестал верить в коммунизм.

Впервые вы приехали в СССР в 1956 году — стажироваться.
Вы хорошо знали Бориса Пастернака и даже были помолвлены с Ириной Емельяновой, дочкой Ольги Ивинской, возлюбленной поэта.

Я познакомился с Пастернаком у Ольги Всеволодовны. Потом ее и Ирину посадили, а меня выслали из СССР. В лагерях Ирина встретила поэта и филолога Вадима Козового, за которого потом вышла замуж. К сожалению, он скоропостижно умер. Ирина издала книгу «Легенды Потаповского переулка», в которой пишет и обо мне. Она сейчас живет в Париже, и мы с ней довольно часто встречаемся.

Булат Окуджава посвятил вам свое стихотворение – «Жорж Нива поэтам друг... в словесность русскую влюбленный».

В этом стихотворении он говорит о двух Жоржах: плохом — Дантесе и хорошем — Нива. Я несколько раз приглашал Окуджаву в Женеву, где он гостил у меня, выступал в университете.

Продолжаете ли вы вести серию «Современная русская проза» в издательстве «Файяр»?

Сейчас издавать русских авторов стало труднее — из-за экономического кризиса. Но я горжусь тем, что в этой серии я открыл для французов Марка Харитонова, Михаила Шишкина, Андрея Дмитриева, Алексея Иванова...

Вы не разделяете скорбных стенаний по поводу падения уровня русской и мировой литературы?

Ни в коей мере. Нам кажется, что нет больше Толстых в России, Гюго – во Франции, Шекспиров – в Великобритании.
Этот плач я считаю дурацким. В современной литературе я скорее ищу духовной правды. Она есть, например, в вышеназванных мной русских писателях, в стихах и филологических текстах Ольги Седаковой. Вместе с тем в нынешней русской литературе есть и игровая постмодернистская сторона, которая мне чужда.

А как вы относитесь к феномену Дмитрия Быкова?

С удивлением. В издательстве «Файяр» мы переводим его биографию Бориса Пастернака. Лучшая книга о поэте.
Правда, как и все, что он пишет, многословная. За то время, что мы работаем над этой биографией, Быков написал еще несколько книг. Чтобы следить за ним, нужна дюжина издательств. Он виртуоз, и мне от этой виртуозности даже страшновато. Стихи его я очень люблю.

«К концу русского мифа» — называется одна из ваших книг. В чем суть этого мифа и почему ему наступил конец?

Одно время считалось: все, что идет из России, имеет печать святости. Немецкий поэт Рильке смотрел на русских как на избранный народ, народ-богоносец. Ну а Лев Толстой вообще увлек за собой половину мира. Но русскому мифу наступил конец. Последним вариантом мифа о святости была русская революция, которая породила систему рабства под названием ГУЛАГ. Мой учитель Пьер Паскаль наивно считал, что большевики следуют принципам первых апостолов.
«Двенадцать» Александра Блока — потрясающая поэма и по своей духовности, и по своей наивности, и по своему богохульству, я бы сказал.

И что мы имеем теперь вместо мифа?

Живых людей, с которыми приятно общаться, которых очень интересно читать. Но нет больше «Евангелия от России».

Юрий Коваленко